Один из героев нашего фильма – Руслан Аушев. И это неудивительно. Почти все, кто пишет об афганской войне, много внимания всегда уделяют Руслану. Руслан – такая же знаковая фигура для этого периода, как летчик Алексей Маресьев для Великой Отечественной. Звание Героя Советского Союза он получил закрытым Указом еще в 1982 году. Звезду Героя ему вручали не в Кремлевском дворце, как было принято, а в Академии, где он учился. Почему? Да все по той же причине, что мы не воевали в Афганистане, а «оказывали интернациональную помощь».
А вы знаете, что написали о заслугах Руслана и его батальоне, объясняя вручение ему Золотой Звезды? Что сказал Руслан про свое ранение Ахмаду Шаху Масуду при личной встрече? В какой должности Руслан чувствовал себя более комфортно? Не пропустите премьеру нашего фильма! Слушайте и смотрите. И вам всё станет ясно!
В моем личном архиве есть несколько статей о Руслане Аушеве. С удовольствием делюсь тем, что имею. Читайте и гордитесь нашими Героями!
 
«Комсомольская правда», от 21 декабря 1986 года.
Он вернётся! Руслан Аушев был тяжело ранен 16 октября 1986 года в районе перевала Саланг. Автоматная пуля прошила его тело навылет, по пути задев оболочку лёгкого и разворотив печень. За те почти четыре года, что он провёл в Афганистане, Руслан много раз видел, как свинец сбивал с ног людей. С ним этого ещё не случалось. Он не считал, что заговорен от пуль, и не тешил себя напрасными иллюзиями. Напротив, он отчётливо сознавал: рано или поздно это, по-видимому, случится. Иногда он пытался представить себе, как это может быть. Он знал, что больно бывает тому, кто живёт ожиданием пули, чей мозг ослаблен этим выматывающим ожиданием. Поэтому он редко позволял себе роскошь думать об этом. Размышлять о таких вещах было вообще недосуг: командир под огнём заботился не о себе, а о своих людях.
Когда-то, несколько лет назад, он вообще не верил в то, что человек может стрелять в человека. Надо было увидеть кровь товарищей, чтобы поверить в реальное существование врагов, смотревших на него сквозь прицелы автоматных зрачков. Это было, когда охранял со своими ротами поля первых крестьянских кооператоров. Когда рядом с афганскими солдатами шёл выбивать из ущельев банду Ахмад Шаха. Когда сопровождал колонну с мирными грузами. То есть это было всегда, когда он, Руслан Аушев, выполнял свой долг человека, пришедшего на помощь попавшему в беду соседу.
Сказать по правде, он знал, что когда-нибудь пуля достанет его. У войны, даже необъявленной, какую вели афганские контрреволюционеры, - есть свои законы, и у него было достаточно времени, чтобы их усвоить.

Пуля тупо уколола спину, когда он, пригнувшись, бежал от танка к укрытию. Однако останавливаться было нельзя, он как раз находился на самом опасном, простреливаемом со всех сторон участке дороги; следовало бежать, и он бежал, зная уже, что ранен и, похоже, тяжело.
Добежав до «бетеэра», упал под левым бортом, рядом с радистом, который держал связь между подразделениями. Надо было руководить боем. Обернулся, глянут туда, где был всего минуту назад. Обе машины продолжали гореть одним гигантским костром – пламя с гулом взмётывалось метров на двадцать, горели не только цистерны, чадно пылала резина, летели искры от головешек кузовов, даже металл, казалось, горел тоже. Танк медленно сдавал назад от этого чудовищного костра, а ствол его пушки тянулся, целился прямо в ревущее пламя. Автоматные и пулемётные очереди, умноженные горным эхом, метались между скал, сливаясь в один почти непрерывный грохот.

- Передай разведчикам, чтобы пробирались к нам сверху, - сказал он радисту. Хотел сказать по обыкновению быстро и громко, но не получилось. Пришлось останавливаться едва ли не после каждого слова, чтобы собрать силы.
Радист послушно кивнул и склонился к микрофону. «Ничего не заметил», - понял Руслан. Он подумал об этом с некоторой досадой, потому что уже знал: долго ему не продержаться, надо было, чтобы кто-то помог, а для этого требовалось сказать о ранении, как сказать? Кому? Идёт бой, и все ждут от него чётких и верных команд. Надеются на его опыт. Да что там говорить, для многих важен просто сам факт его присутствия здесь, рядом с ними.
Танк почти в упор выстрелил по горящим машинам. К небу взвился и почти тотчас опал столб клубящегося пламени. Лязгнув гусеницами, танк пошёл на остатки наливников – прямо в тот адов огонь и скрылся в нём.

Руслан сел, прислонившись к тёплой резине колеса. Откинул голову. Дышать становилось всё труднее. Ловил воздух широко открытым ртом. «Танк прорвался сквозь этот проклятый костёр, - понял он. - Значит, и боевые машины должны пройти. Дело сделано». Кто из офицеров вопросительно склонился над ним. «Надо сказать. Теперь можно. Только бы хватило сил, чтобы сказать….»
- Кажется, меня зацепило, - с расстановкой произнёс он, сам удивляясь тому, насколько непослушными стали губы и чужим – голос.

Через нижний люк его втащили в «бэтээр». Сняли куртку, стали перевязывать. «Ну теперь всё. Осталось только одно: передать кому-то командование…»
- За меня остаётся майор Паперник, - прохрипел, с трудом выдавил из себя слова.
«Бэтээр» в несколько приёмов развернулся на узкой горной дороге и помчался вниз.
Хорошо было бы написать: нас свёл Афганистан. Но это неправда. Он мог нас свести, потому что мы оба – и Руслан, и я – в одно время выполняли там свой долг. Аушев был комбатом, я – собственным корреспондентом «Комсомольской правды». Много раз наши курсы могли пересечься, но по какой-то прихоти судьбы там этого не случилось.

Весной 83-го нас свёл шестой этаж «Комсомолки». Руслан заканчивал первый курс Военной академии имени Фрунзе. Мы пригласили Героя Советского Союза поехать в составе «десанта» газеты на ударную стройку в Экибастуз. Он пришёл после занятий, чтобы уточнить детали предстоящей командировки. Высокий, красивый, с пышными усами, знающий себе цену и в то же время застенчивый до румянца, он сразу расположил к себе всех, кто был рядом.

Кажется, с того самого дня мы стали друзьями.
Руслан наведывался и в редакцию, и ко мне домой, а я был частым гостем его скромной комнатки в общежитии на Садовом кольце и дважды приезжал в Грозный, где живут его родители. Случалось, мы вместе отправлялись в командировки – на встречи с читателями «Комсомольской правды». На хоккейных матчах болели за одну команду. Обменивались книгами. Иногда жестоко спорили. Когда после окончания академии он вновь настоял на том, чтобы его направили в Афганистан, нас продолжали связывать письма.

Уникальна, единственна на весь Союз сама семья Аушевых. У Султана Юсуповича и Тамары Исултановны пятеро детей. Трое из них – офицеры. Все трое служили в ДРА. Старший, Адам, и младший, Багаудин, сегодня учатся в военной академии имени Фрунзе. На троих братье тринадцать (!) орденов и медалей, которые вручены им за мужество и героизм, проявленные при исполнении интернационального долга.

Факт этот ещё и потому примечательный, что среди земляков братьев Аушевых военная профессия с некоторых пор, увы, не стала считаться престижной. Да и только ли здесь наибольшим почётом окружено ремесло продавца, винодела, товароведа? Слов нет, дело всякое важно. Но разве защита Родины перестала быть самой священной обязанностью? И хорошо ли, что в наше тревожное время конкурс в торговый институт куда как больше, чем конкурс в военное училище?

Султан Юсупович, их отец, не мастер говорить громкие слова. Именно он воспитал их воинами. Таксисты грозненского таксопарка записали Аушева в свою бригаду. Заработанные деньги они перечисляют в Советский фонд мира. Руслан каждый раз, едва приехав, спешит в таксопарк. Он понимает цену этому безвозмездному поступку. В последний приезд таксисты ему говорят:
- Слушай, Руслан, помоги, а? Достань нам адрес того кишлака, который недавно по телевизору показывали.
- Зачем вам? – не понял Руслан.
- Как это зачем! – обиделись таксисты.– Там люди с голоду умирают.- Мы на собрании решили помочь деньгами и продуктами.

Горбоносые старики в каракулевых папахах в сапогах с калошами горделиво и молча сидят на лавочке. У них красные натруженные шеи, узловатые руки.
Пахнет шашлыком и дымом. Они заслужили право вот так невозмутимо смотреть на всю оставшуюся жизнь. При виде Руслана старики встают и тянут правые руки к тому месту, где сердце: «Салам…» Руслан смущён до слёз. Это неслыханно, чтобы почтенные старики вставали перед тридцатилетним парнем. Но, может быть, они всю жизнь ждали такого парня?

Выступали в одном столичном учреждении. Руслана спросили, что крепче всего запало ему в душу, когда служил в ДРА? Помедлив, он достал из кармана конверт. Вынул оттуда исписанные прыгающими, почти печатными буквами листки со штемпелем полевой почты.
- Зачитаю вам письмо, которое получил от Саши Лиза, лейтенанта из моего батальона.
Глухим, прерывающимся от волнения голосом, часто откашливаясь, стал читать. Письмо писалось на госпитальной кровати человеком, который едва пришёл в себя после тяжёлой операции. Впоследствии Руслан позволил мне переписать это письмо. Вот те строчки, которые он с трудом смог прочитать тогда:
«Хочу рассказать вам о людях, которые первыми пришли мне на помощь, когда меня ранило. Я лежал на открытом месте, передвигаться самостоятельно не мог, и бандиты просто издевались надо мной.

Они так стреляли, что пули ложились в 10-15 см от меня. И тут приполз рядовой Мамедов из взвода обеспечения. Я ему приказал оставить меня, а самому уйти в укрытие, находившееся метрах в двенадцати. Он не послушался. Вслед за ним приполз рядовой Кочиев, и вдвоём они стали тащить меня к укрытию. Когда до него оставалось метра три и душманы поняли, что мы можем уйти, они перенесли огонь прямо на нас. И тогда Мамедов лёг на меня, закрыв меня своим телом. Одна пуля пробила его руку и уже на излёте застряла у меня в бедре. Они меня спасли от верной гибели….
очень скучаю по нашему батальону, так мне хочется обратно… Если бы сейчас всё заново начать, то я бы, не задумываясь, пошёл той же дорогой – так и передайте всем нашим ребятам».

Уже только одних этих слов было достаточно, чтобы комок у него встал в горле. Ведь речь-то шла о ребятах из родного батальона, каждый из них был близкий человек – и лейтенант Лиз, и Мамедов с Кочиевым, рядовые. Но это было не всё. Теперь, после этих щемящих слов, написанных нетвёрдой рукой тяжелораненого лейтенанта, Руслану предстояло сказать о нём следующее: 23-летнему Саше Лизу ампутировали ногу.

- Письмо своему комбату, вот это письмо, - Аушев покажет залу конверт без марки, - было первым, которое Саша написал после операции. А вторым стал рапорт министру обороны с просьбой оставить его в кадрах армии.
В ингушских семьях мужчинам не принято открыто проявлять эмоции – какими бы сильными они ни были. Когда сыновья приезжают в отпуск, Султан Юсупович свою радость выражает только тем, что надевает по этому случаю праздничный пиджак с трудовыми медалями на лацкане. Всякие объятия и радостное многословие здесь исключены. Таковы традиции, которых крепко держатся в этом обвитом виноградной лозой доме.

Тамара Исултановна, когда мы познакомились ближе, призналась мне:
- В 83-м году Адама ранили. Он не писал об этом. А я ночей не спала, сердцу скучно было. Потом Адам приехал в отпуск - с палочкой ходил, худой, бледный. Молчал. Я его спрашиваю: «Сын, ты почему хромаешь?» А он глаза отводит: «Упал я, ушибся». Отец меня успокаивал: «Что ты маешься? Не только наши там. Русские, грузины, азербайджанцы, узбеки – все долг выполняют». А я вижу, отец переживает ещё больше, чем я. По утрам к почтовому ящику спешит – все газеты перетрясёт: может, есть письмо из Афганистана…

Много раз видел это. Идёт Руслан по улице, и взгляды многих людей фокусируются на его Золотой Звезде. Она притягивает к себе, гипнотизирует. А затем – неизбежно – человек переводит взгляд на лицо героя, и вот тут-то бывает прохожий от неожиданности останавливается, как вкопанный.
За многие десятилетия мы привыкли к тому, что в героях у нас ходят седые ветераны. А он – наш ровесник, он такой же, как мы. И герой! не раз видел это: человек, опешив, останавливается, а потом провожает Руслана долгим-долгим взглядом. О чём он думает в этот момент? примеряет Звезду к себе?
Ехать с ним в одной машине по дорогам северного Кавказа – значит подвергать себя нешуточному риску. Стоит кому-нибудь из водителей, следующих в попутном направлении, его узнать, как они тут же стараются любыми путями привлечь к себе внимание, выразить свой восторг, организовать почётный эскорт и так далее.

Едем из Орджоникидзе в Грозный. Вдруг на бешеной скорости нас впритирку обгоняет «жигулёнок», водитель которого широко улыбается Руслану и машет ему рукой, как старому другу. - Кто это? – преодолев испуг, спрашиваю я.
- Земляк, - неуверенно отвечает Руслан. – Но этого достаточно, чтобы он пригласил нас в гости. И, действительно, наше сдержанное ответное приветствие приводит водителя «жигулёнка» прямо-таки в экстаз. Он бросает руль и машет руками, как болельщик на стадионе. Обогнав нашу машину, он резко тормозит на обочине. Поневоле приходится останавливаться и нам. Далее Руслан неизбежно попадает в объятия, сопровождаемые водопадом невнятных, но восторженных восклицаний.
Просто земляк.

Рассказал Руслану о стенографистке из нашей редакции Екатерине Константиновне Благодаревой, которая многие года собирала фотографии односельчан, погибших во время Великой Отечественной войны, скупые сведения об их ратном труде. Стараниями нашей Кати выражение «никто не забыт» обрело в той деревне, где прошла её юность, особый смысл: накануне 9 мая на деревенской площади люди сообща воздвигли обелиск, на котором были высечены имена всех не вернувшихся из боя. Открытие памятника было назначено на День Победы.

Я знал. что Руслан в тот день уже получил множество приглашений (выступить, поприветствовать, встретиться, участвовать, посетить…), и поэтому не надеялся уговорить его поехать со мной. деревня-то от Москвы неблизко. Он сам предложил: «Давай сделаем этой женщине сюрприз. Приедем туда и принародно скажем ей «спасибо». Как ты думаешь, ей будет приятно?» - «спрашиваешь!...»
Мы немного опоздали. Митинг уже был закончен. Районное начальство, отговорив речи, немедля уехало по другим делам, на другие мероприятия. Но жители этой типичной подмосковной деревни из полусотни чёрных бревенчатых изб не расходились, для них всё только начиналось. Теснились вокруг памятника своим отцам, братьям, племянникам. женщины плакали, мужики хмурили лбы и в кулак курили папиросы. А рядом был устроен самодельный стенд, и с фотографий глядели на односельчан из сорок первого года родные лица.

Екатерина Константиновна стояла неподалёку в белой кофточке, пунцовая от волнения. Молодой майор в парадном мундире с геройской Звездой подошёл и низко склонил перед ней непокрытую голову.
Руслан попросил помочь ему пробиться на приём к высокому спортивному руководителю.
- Ты понимаешь, - объяснил он, - есть у меня земляк, борец вольного стиля. Сильный парень, а в сборную не берут. Я кому хочешь гарантирую, что он – готовый чемпион Европы.
- Руслан, - попробовал я его урезонить, - тренерам, наверное, виднее…

- им своё виднее. А я тебе самого главного не сказал. Если тот парень, Ваха Евлоев, станет чемпионом, в его родном городке борьбой захотят заниматься все подростки. Им пример нужен, понимаешь? Город тяжёлый, слава у него в наших краях нехорошая. Очень нужен ребятам кумир! Убедил Руслан спортивное начальство: Ваха Евлоев поехал в Швецию и вернулся оттуда чемпионом Европы. Прямо из аэропорта Ваха примчался на Садовое Кольцо, в общежитие Военной академии. Большой, зеленоглазый, взъерошенный, совершенно ошалевший от счастья, стоял он посреди комнаты, загромождая собой пространство. На груди – золотой кругляш чемпионской медали. Он даже дар речи потерял, просто смотрел на нас сияющими глазами, и всё. И не требовалось никаких слов. Потом Ваха рассказывал:
- Когда я вышел на финальную схватку с турком, то сразу вспомнил всех вас, кто в меня верил. Я сказал себе: « Если сегодня здесь не советский, а другой гимн прозвучит, ты не человек, Ваха». Много позже я спросил Руслана: а вдруг Ваха бы проиграл:
- Нет, - убеждённо ответил он. – Ваха скорее бы умер на ковре, чем позволил себя побороть. Ведь мы за него поручились. Его тогда никто не мог победить.
Как-то праздник свёл его за одним столом с именитыми людьми. Космонавт, известный артист, прославленный полярный лётчик, заместитель министра, политический обозреватель. Майор смущался и в основном помалкивал. За весь вечер сказал всего несколько фраз. Но, когда расставались, стало ясно, что он всем близок и необходим. Что покоряет в нём людей? Может быть, достоинство, с которым он неизменно держится? умение нестандартно думать и излагать свои мысли? Обаяние? Внутреннее благородство?

Всё вместе. За три года он бывал в разных московских домах, встречался с огромным числом людей и всегда старался извлечь для себя какие-то уроки. Перед отъездом в Афганистан сказал: - Меня эти годы в Москве зарядили такой человеческой энергией! Я, как натянутая стрела, отпусти тетиву – полечу. Руслан рассказывал:
- В горное село неподалёку от Грозного пришло письмо от солдата из Афганистана. Он писал домой, что наградили его орденом Красной Звезды, обещал скоро приехать. А недавно сообщали: убит в бою. Пришли к дому солдата односельчане, чтобы выразить соболезнование матери. От горя она потеряла силы. А когда немного пришла в себя, сказала: «Шестнадцать пуль попали в тело моего сына, и ни одна из них - со спины. Значит, он не был трусом. Это меня утешает».

Мы подошли к станции метро «Измайловская». Был конец марта. В свете фонарей косо летел снег. Среди колонн перед входом в метро стояла компания наших сверстников. Негромко звенела гитара. Лица были светлы. Десять лет назад выпускники энергетического института пообещали друг другу встретиться именно в этот день. Они встретились и теперь никак не могли расстаться.
Прислонившись к колонне, стоял парень с гитарой (он и десять лет назад, видно, был у них гитаристом), смотрел внутрь себя: «я в синий троллейбус сажусь на ходу, в последний, случайный…» Рядом с ним была девушка в афганской дублёнке, наверное, по характеру активистка: она как-то жадно, взахлёб подхватывала все песни подряд, голос был звонкий, чистый. «вы слышите – грохочут сапоги и птицы ошалелые летят…»

И был печальный человек с бородкой, как у доцента, который украдкой смотрел на бывшую однокурсницу… «Первый тайм мы уже отыграли и одно лишь сумели понять…»
Мы остановились. Руслан весь подался вперёд.
- Пошли, - сказал кто-то из нас.
- Послушаем, - попросил Руслан.
Мне казалось, я понимал его. Он заканчивал академию и уже знал, что снова вернётся в Афганистан. Он впитывал в себя всё то, что там, в горах, поможет ему быть сильным, верным, добрым. Он совсем не так, как мы, видел окружающую нас обычную мирную жизнь. Многое из того, что казалось нам не заслуживающим внимания, для него было наполнено особым смыслом, имело особую цену. Как встреча у метро «Измайловская».

Через несколько минут бывшие однокурсники разбегутся в разные стороны, разъедутся, чтобы встретиться ещё через десять лет. Они буду расти по службе. Любить. Воспитывать детей. Петь песни. И всё это станет возможным, потому что есть он, Руслан Аушев, его братья и их товарищи. В феврале этого года я был там в короткой командировке. Руслан показывал своё хозяйство: светлые. чистые казармы, офицерские общежития, обсаженные молодыми деревьями дорожки. русскую баню. столовую. Ему хотелось, чтобы мне понравилось, ведь я помнил эту часть ещё необжитой, неухоженной – в 81-м. Руслан был теперь начальником штаба того самого полка, в котором когда-то командовал ротой, а потом батальоном. Он любил полк и хотел, чтобы я понял его.

- Конечно, романтики на это должности меньше, – сказал он. – Приходится заниматься планированием всей жизни, организацией службы. Штаб – это мозг полка. Хороший штабист все 24 часа в сутки на своём посту.
Видно, уловив в моём взгляде вопрос, пояснил:
- Нет. Я не очень хороший штабист. Ты же мой характер знаешь. Характер прежний, командирский. Но и через это надо пройти.
«Извини, что долго не писал. работы по горло. Часто выезжаем, помогаем афганцам отбиться от тех, кто зарится на их хлеб. В свободное время обучаю рукопашному бою разведчиков. Навыки, приобретённые в Москве, пригодились – так и передай там ребятам. Последний выезд пропустил. Мне объяснили, что я должен остаться, готовить часть к предстоящей проверке. Впервые я остался в расположении, и, когда встречался с кем-нибудь, было как-то неловко.

У меня здесь иногда спрашивают: зачем я снова вернулся в Афганистан? Находятся и такие, кто и намекает, будто мало мне славы. Понимаешь, когда мне вручили Звезду, жить по-старому я уже не смог. А тут ещё стали называть моим именем пионерские дружины, трудовые бригады. Седые старики на Родине вставали при моём появлении. Какая большая ответственность перед людьми! Представь себе теперь, что я поехал бы после академии в какое-нибудь тёпленькое местечко. Что бы люди подумали. Где-то идёт война, а этот лощёный майор отсиживается. Ну сделал он когда-то что-то, а теперь? А теперь я на передовой, то есть именно там, где обязан быть в настоящий момент.

Банды Ахмада Шаха Масуда рано утром 16 октября скрытно вышли к перевалу Саланг и заняли позиции на высотах вдоль шоссе. Рядом с душманами окапывались операторы западных телевизионных кампаний: это им на потеху готовилось предстоящее уничтожение колонны афганских машин, которая транспортировала в Кабул топливо.
Ахмад Шах сегодня самый могущественный из всех головорезов, уцелевших на афганской земле. Отряды его наёмного войска рыщут в районе долины Панджшер, а при малейшей опасности уходят через границу в Пакистан. Ахмад Шах ведёт войну против Кабула с большим усердием и размахом: у него есть своя агентурная сеть в центральных районах страны, а для связи ему предоставлены самые последние достижения радиотехники, в том числе космической, спутниковой. Вообще у Ахмада Шаха всё самое современное: ракеты, мины, стрелковое оружие, инженерное оборудование. Конечно, это ему не с неба упало: за кордоном давно поняли, на кого надо делать ставку в желании уничтожить народную власть. Ахмад Шах – враг хитрый, умелый, фанатичный. Такой пойдёт до конца.

Под покровом ночи несколько сотен душманов просочились к Салангу, а после полудня 16 октября нанесли удар по длинной, растянувшейся километра на два, колонне наливников. Подбитый гранатомётным залпом, сразу вспыхнул сопровождавший колонну бронетранспортёр. Загорелись машины с установленными в их кузовах цистернами. Водители выпрыгивали из объятых пламенем кабин и попадали под смертельный град пуль, летевших с разных сторон. По камням текли ручьи бензина, смешанного с кровью.

Это хотели снять видеооператоры? Верно, такую сцену не поставит ни один режиссёр. Под такой сюжет, показанный на Западе, Ахмад Шах сможет просить новые милости.
…Руслан только что спустился с перевала в Чарикарскую долину. Его небольшой отряд стоял у моста через быструю реку, откуда начинается серпантин горной дороги к Салангу. Около пятнадцати часов он увидел столбы чёрного дыма, которые поднимались над горами, и услышал уханье гранатомётных выстрелов. В следующую минуту его командирский «бэтээр», шесть боевых машин и два танка рванулись к залитым ярким солнечным светом горам.

Километра через три они встретили несколько прорвавшихся из засады машин, вид их был жалок. За поворотом дороги увидели пылавший «бэтээр». Руслан сразу отметил про себя, что огонь здесь ведут такой плотности, под какой он ни разу за все годы не попадал. Главную опасность представляли бившие сверху гранатомёты. Приказал подавить их командиру одного танка, а второму велел следовать за ним наверх. Ему казалось непонятным, отчего так мало машин вышло из зоны обстрела. Все остальные уничтожены? Это было невероятно. Его афганский опыт противился такой мрачной догадке. Всегда большая часть машин прорывается, какой бы страшной ни была засада. Что же произошло?
Всё объяснилось за следующим изгибом дороги, которая лепилась между скалами и пропастью. Он увидел: трассу намертво перегородили здесь две горевшие машины оставалось только догадываться, как они встали поперёк шоссе обе сразу, борт в борт, будто нарочно создав огненную баррикаду, которую ни пробить, ни объехать. Значит, остальные наливники там, выше, за этим костром, понял Руслан. Сгрудились, наверное, в кучу, а с гор бьют сейчас по ним, беззащитным, и водители ничего сделать не могут – ни себя спасти, ни машины. Надо было прорываться туда, любой ценой прорываться. Руслан оперся обеими руками в броню, легко вытолкнул своё тело из люка. Спрыгнул на землю. Пули, рикошетом отскакивая от камней, со стоном ввинчивались в воздух. Космы чёрного дыма ветром несло на него.

Танк почти вплотную подошёл к неожиданной преграде. Руслан подбежал к танку, поднял с земли камень, дважды стукнул им по броне. Из командирского люка по пояс высунулся старший лейтенант Кислица, его перепачканное гарью лицо было возбуждено, шлем сбился на затылок. - Сбрось их в пропасть. Сможешь? – показал Руслан на чадящие машины.

Вместо ответа тот рывком захлопнул люк, и почти сразу танк дёрнулся, пополз прямо на огненную стену. Но, повозившись с минуту у наливников, отступил опять на прежнее место. Старший лейтенант вылез из-под брони – теперь лицо казалось виноватым, в глазах мелькали обида и злость.
- Жарко очень. Не выдерживает механик-водитель, - прокричал он.
- Надо, брат, надо! Попробуй «рогом» и пушкой.

Давай ещё раз! Кислица понял, о чём идёт речь. «Рогом» в просторечии называют выступающую вперёд часть танкового минного трала. Сам трал накануне был разрушен взрывом бандитского фугаса. А «рог» остался. Если им да ещё орудийным стволом попытаться столкнуть с дороги наливники?
Танк вновь почти наполовину влез в огненный вал. «Ну давай же, давай», - мысленно подталкивал его Руслан. Он опять, как и в первый раз, отбежал назад к родному «бэтээру» и из-под его левого борта следил за танком.

Нет, «рог» и ствол свободно протыкали полусгоревшие машины. Потом танк стал пятиться назад, и Руслан увидел, что на нём вспыхнули ящики с инструментов, брезент. Надо было спасать сам танк. А время шло, и бой не прекращался ни на секунду. Он помог танкистам загасить огонь. Оставалось последнее средство. Радикальное.
- Ну что, старлей, давай прямой наводкой. Побежал от танка к укрытию. И почти сразу почувствовал тупой укол в спину…
Но ещё надо было руководить боем. Добежать до своих. Отдать самые важные приказы. Надо было держаться. Он держался.
 
После госпиталя ему был предоставлен положенный в таких случаях внеочередной отпуск. На несколько дней Руслан приехал в Москву. Он сильно похудел, в висках появилась седина. Всё остальное в нём осталось прежним. Завтра отпуск закончится, и он вернется в строй.
Владимир Снегирёв