Афганская война - Разговор с другом

ГАЗЕТА "СОБЕСЕДНИК"
от 9 февраля 1986 г.
Разговор с другом

Ты видел, как встречаются фронтовики? Радость, слезы. Нам казалось, мы их понимаем. Нам так казалось…Ни черта мы их не понимали. Может быть, о чем-то догадывались.
А теперь?
Теперь, кажется, понимаю. Сам подумай, что видел до войны простой деревенский парень. И вот война. Понимаешь, совсем другое измерение и времени, и судьбы. Все огромное, великое. И горечь разлуки с родными, и боль потерь, когда рядом гибнет тот, с кем полчаса назад делился сигаретой.
- Махоркой?
- Да, конечно, махоркой. Это у нас сигареты были. Ну вот, самому до смерти, как говорится, четыре шага. А потом счастье многих побед и великое ликование главной, понимаешь, там была высота, тот самый миг самопожертвования за Родину, за народ, когда ничего приземленного просто не существует. Что, красиво говорю? Сейчас об этом по-другому, наверное, и не скажешь. Понимаешь, для большинства из них это было самое лучшее, точнее, самое яркое время. Понимаешь?
- Немного.
Так мы сидели и разговаривали. Я и мой старый друг Володька Зудов, которого я не видел два с небольшим года. Вернее говорил в основном он, рассказывал о своей службе в армии, часть которой прошла в ограниченном контингенте советских войск в ДРА. А я, для которого армия стала недоступна по состоянию здоровья, слушал его, изредка вставлял пару слов для поддержки беседы.
- Ты вроде бы говорил, что по дороге домой заезжал к родителям какого-то парня?
- Саша Бабенко. Саня. Богатырь - ему бы в роте почетного караула служить. Материн сын. Не маменькин сынок, а именно так. Не у мамы под крылом сидел, а ради мамы горы своротить мог.
- Тяжело было прощаться?
- Я вот о фронтовиках говорил. Понимаешь, и мы прощались, как боевые друзья. Да, да. И замполит говорил, и сами все понимали. Не те бои, а пули те же, мины те же. Кто мы будем здесь, на "гражданке"? Ведь мы, понимаешь, теперь больше вас знаем. Мы, в общем-то, старше вас. Не возрастом, не жизненным опытом даже… а опытом душевным. Значит, на "гражданке" мы должны быть первыми. Первыми во всем.
Володя закурил.
- Я, когда ехал, в общем-то, и не думал, что и как скажу. Саню давно похоронили. Прошло уже два с лишним месяца. Просто расскажу, как погиб, как служил, передам пару фотографий и уеду. Со станции километров двадцать ехал автобусом. А когда вышел из автобуса, сел на остановке и все. Понимаешь, не могу идти. То ли страшно, то ли стыдно.
- За что?
- Не знаю. За то, что жив-здоров, что ли. Часа три сидел. Дед какой-то остановился. Спросил, чего сижу. Объяснил, что ищу Бабенко. Пошли с ним. Подвел он меня к небольшому дому. Обычный дом, как все остальные. У них даже наличники у всех там одинаковые, один мастер, наверное, старался. Мужчина в палисаднике что-то делает.
Вы Бабенко Сергей Николаевич?
Да.
- Я служил вместе с Сашей.
- Заходите в дом.
Небольшая беленая комната. На стене фотографии. Сразу видно Саню. В спортивной куртке, волосы длинные. Я его таким никогда не видел. Долго стоял, смотрел. Сашин отец пришел минут через десять. В костюме. В галстуке. На пиджаке орденские планки.
- Это моя жена - Сашина мама Анна Федоровна.
- Ты знаешь, не старая в общем-то женщина, но совсем седая. Лица. Я за все время, пока у них был, не то что улыбки на их лицах не видел, это и понятно, какие тут к черту улыбки, ну вообще ничего. Каменные лица. Особенно у нее. Рухнула беда, сорвалась на людей тяжесть, и дом будто застыл. Тишина.
- У них еще дети есть?
- Дочь и два сына. Все разъехались. Все зовут к себе, а они не едут. Саня у них младший. Он и должен был остаться со стариками. Мне кажется, он вообще без матери жить не мог. Если бы можно было, он и в армию ее с собой взял бы. И они любили его не меньше, потому-то и горе такое огромное.
Представился, кто такой, как зовут, за стол усадили, чтобы поел с дороги. А сами на меня глядят. Ну какая здесь еда, скажи, пожалуйста. Сижу, хлеб в руках ломаю. Анна Федоровна сразу спросила:
- Расскажите Володя, как Саша погиб. Понимаешь, они ведь не знали, что и как там было. Я все им рассказал.
- Расскажи мне.
Володя опять достал сигарету.
- Много куришь?
- Помнишь как у Симонова: "Когда страшно - боюсь, когда хочется курить - курю". А все же, знаешь, когда волнуешься, курить хочется гораздо сильнее. Ну вот. А там была обычная группа сопровождения.
- Почему обычная?
- Понимаешь, все грузы перевозятся автомобилями. И поэтому все дороги - там постоянный объект нападения душманов. Знают, как больнее укусить. Самые опасные участки - горы, ущелья. Дорогу минами усеют, а наверху крупнокалиберный пулемет, обычно китайский, и гранатометы. Передняя машина попадает на мину. Остальные останавливаются. Тут они и поливают. Стоит нам открыть огонь и развернуться в боевой порядок, они сразу же убегают. С боевыми частями они вообще стараются не сталкиваться. А вот взрывать школы с учениками, обстреливать мечети с людьми, жечь машины с зерном у них хватает смелости и умения. У этих гадов всегда и везде схожие повадки. Возьми, к примеру, хоть наших кулаков в двадцатые годы. Тот же почерк. Этих, правда, вооружают и снабжают намного лучше. Так вот. Каждой колонне дается небольшое боевое подразделение. За время службы сопровождение таких караванов стало для нас привычным делом.
- А стычки с бандитами тоже стали привычными?
- Привыкнуть к этому, наверное, нельзя. Но, знаешь, потом это все оплачивается.
- Чем?
- Радостью. Опять громко? Но это действительно радость! Мы возили и семена для сева, и стройматериалы, и оборудование для школ и больниц, и насосы для оросительных систем, и удобрения. И видел бы ты, как они нас встречали. Для них, для крестьян, это действительно радость и счастье. Понимаешь, я будто нашу страну в двадцатые годы увидел. Землю и воду дали тем, кто и мечтать о них не мог. В кишлаке неподалеку я знал одного старика. Так он каждое утро выходил на свое поле и целовал землю, как человека или святыню какую. Мы специально выходили смотреть.
Ну, вот. Значит, это была обычная группа сопровождения. Везли как раз удобрения. Впереди километра за полтора машина с саперами, а непосредственно с колонной наша БМП и несколько афганских бронетранспортеров.
Вдруг саперы по рации передают, чтобы к ним подъехали, - что-то странное. Колонна остановилась. Наша БМП пошла вперед. Слышим впереди взрыв, пламя поднялось. Подъехали. Машина саперов горит. У обочины к дереву привязан мальчишка. Я его сразу же заметил.
Испуганный весь, что-то бормочет. Стрельбы нет, но ясно, что Душманы где-то здесь. Затаились, ждут. Мы вскочили, залегли за камни, за машину. Лежим, ждем. Где бандиты, куда стрелять-то? Смотрю: Саня от валуна к валуну перебегает - к пацану бежит. До дерева метров пятнадцать. Командир крикнул: "Бабенко! Не высовывайся!" Но неуверенно как-то крикнул, будто не приказывал, а просил.
Да и ясно всем, что пацана спасать надо. Саня из-за последнего уступа выскочил, и тут какой-то гад полоснул из пулемета. Саня упал. Мы точку сразу засекли. Поднялись в атаку. Перестрелка пошла. Двух бандитов убили, четверых раненых взяли. Остальные удрали. Нашли связанную женщину и девочку. Когда спустились на дорогу, пацана уже отвязали. Саня убитый лежит. Мальчишка, как увидел женщину и девочку, заплакал. Женщина тоже около него сидит, кричит. Потом стало ясно, что и как случилось. Женщину с детьми бандиты взяли в одном из кишлаков. Мужа убили за содействие народной власти. А их привезли в горы на дорогу. Сначала били детей на глазах у матери, потом мать на глазах у детей. Мальчишку привязали к дереву, дали гранатомет и сказали: как подъедут машины, выстрелишь в переднюю. Не выстрелишь, убьем мать и сестру. Ну, а дальше было так, как я рассказал.
- Что с ним стало потом?
- С мальчишкой и его семьей? Их отвезли в больницу. Они все очень ослабли. Им несколько дней не давали ни воды, ни еды. Избиты были сильно.
Когда у Бабенко я рассказал про женщину и про мальчишку, у Анны Федоровны лицо скривилось, как от сильной боли, и она ушла. Потом я увидел ее лишь, когда уезжал. А с отцом мы сидели долго, почти всю ночь, и разговаривали. Говорили мы с ним о многом: о жизни и о службе, о Родине и о войне, об отцах и сыновьях. И понимаешь, разговаривали мы на равных. Как два солдата, как два сержанта. И оба чувствовали, что по-другому и быть не может.
…Порой мне казалось, что передо мной сидит совсем незнакомый мне человек. Как же он был прав, когда сказал о себе и о тех, кто был с ним, что они теперь взрослее и мудрее нас. Передо мной сидел человек, испытавший тяжесть ответственности за судьбы и жизни многих и многих людей.
Сидели мы долго. И разговор наш был, конечно, свободнее, а от того и путаней и длинней, чем здесь. В общем, тот разговор, который может быть между старыми друзьями, не видевшимися долгое время. И это не был разговор героя и журналиста. Но здесь я старался оставить все самое главное, самое важное.
То, ради чего я и взялся за бумагу и ручку. Мы говорили о прошедшем. Вспоминали людей, дни и события. Говорили о настоящем, делая первые обобщения в своих пока не долгих судьбах. Наконец, я спросил:
- Куда теперь, Володька?
Ответил почти сразу:
- Я в армию пойду.
- В армию?
- Да, на сверхсрочную, прапорщиком. Я был по-настоящему озадачен.
- Я ведь действительно ждал, пока ты спросишь. Сам сказать не решился, подходящего момента не нашел. Я и раньше об этом думал. Как побывал у Сашкиных родителей, решил окончательно.
И тут понял:
- Ты хочешь уехать опять туда, в Афганистан?
- Да, именно туда. Обязательно буду проситься. Там нужны люди, имеющие опыт службы, которые сумеют уберечь от пуль молодых и еще необстрелянных ребят, которые помогут афганцам защитить свою революцию.
- Ты считаешь себя таким человеком?
- Да.
Когда Володя уходил и мы стояли в дверях, он достал из кармана шинели стреляную гильзу:
- Вот, вез специально тебе. Возьми на память. Афганцы говорят, что, если в нее поставить цветок, он не завянет.
- Почему?
- Потому, что она защищала революцию!
Через полтора месяца я получил от Володи письмо. Оно было из Демократической Республики Афганистан.
Игорь Лавинцов
Тамбов